Хотя такие встречи наводят и легкую грусть, потому что прикасаешься к далекому прошлому, как ко вчерашнему дню. Двадцать лет миновали, а он сейчас помнит все так пронзительно ясно, что страшновато делается. Это уже не память, а ощущения. Непосредственные и неотличимые от тех, что были тогда.

Как будто он еще сегодня утром отправился в школу, а вот сейчас, вечером, присев на край стула, думает о том, что нужно сделать завтра.

Что часть предметов можно не учить — его недавно спрашивали по ним и завтра наверняка не спросят… Что надо побольше работать на баскетбольных тренировках, с такой техникой, как сейчас, ему не удержаться в основном составе и могут посадить на лавочку для запасных… На ночь не забыть выучить очередную порцию в двадцать французских слов… потом мама просила его наконец постричься… и, черт возьми, надо как-то прекращать это безобразное издевательство над Гильбертом. Это уже хамство, а не шутки. И скотина Барток заводит всех остальных. Неделю назад, когда Фрэнк попробовал с ним мирно по-приятельски поговорить, тот посмотрел на него зло и нагло и заявил, чтобы Фрэнк не лез куда не надо, не то хуже будет. Фрэнк не стерпел такой угрозы, и если бы их сразу не растащили… Нет, так ничего не добьешься — Барток выше на целую голову и сильней…

Зазвонил телефон, но Гамильтон не сразу его услышал, только третий сигнал вывел его из оцепенения.

— Вы еще не спите, шеф? — говорил сержант Фолби. — Тут одна очень скверная история.

— Что именно?

— Погибла девочка, подозрение на змеиный укус. Дочь Уолтера, директора нашего городского госпиталя.

— Как это случилось?!

— Они с женой были в гостях, а девочка возвращалась с музыкальных уроков. Ну, и в саду на их участке… укус в руку.

— Нужно срочно поднять всех полицейских и прочесать окрестности, предупредить жителей вокруг.

— Прошу прощения, шеф, но я уже отдал такой приказ.