Официант с резным деревянным подносом в руках начал проворно расставлять большие бокалы и тарелки с закусками.

— Ну, а ты? Чем ты занимаешься?

— Биологией. Ну это, так сказать, в самых общих чертах. А точнее — биохимией клеточных структур, нейрофизиологией. Работал в биологическом центре в Хьюстоне, а последние два года занимался исследованиями с японцами, в Токийском университете.

— Так значит у тебя складывается прекрасная научная карьера?

Хьюз неопределенно пожал в ответ плечами:

— Я как-то об этом не очень думаю, кое-что получается, конечно. Но, знаешь, чем глубже я проникаю в маленький, в микроскопический живой мир, тем больше меня беспокоит одна особенная мысль… и даже угнетает… Но, может быть, тебе это не интересно, Фрэнк? — Он вдруг встрепенулся и растерянно посмотрел на Гамильтона, опасаясь совершить нелепость.

— Продолжай, пожалуйста, и давай хлебнем пивка.

Пиво было великолепным, щекотало горло пузырьками чуть горьковатой влаги, вобравшей в себя все желто-зеленое здоровье земли и солнца.

Хьюз молча покрутил в руках полупустой бокал, любуясь пенистой желтизной напитка, сделал еще глоток и заговорил уже более спокойно и уверенно.

— Понимаешь, в этом крошечном мире клеток, молекул — бесконечное богатство жизни. Я не могу привыкнуть к тому, как он разнообразен, умен и сложен. Перед наукой только еще раскрываются его глубины. И в то же время, это всего лишь часть человека — кусочки его плоти. А что же сам человек? В чем его собственная глубина и величие? Нет, я не говорю об отдельных талантах, гениях. Я об обычных людях…

Теперь Хьюз смотрел по-другому — искренно и удивленно; смотрел на Фрэнка, но говорил так, как будто именно от себя ожидал ответа.

— Внутри человека все служит друг другу, оказывает помощь, а не враждует. И я все время мучаюсь вопросом — почему из маленьких прекрасных частей складывается тупое, грубое и злое? Нелепость! И иногда это выводит меня из строя, Фрэнк. Зачем работать, открывать новое, когда человек остается тем же, чем был.